Отправлено: 22.01.10 03:50. Заголовок: Благословите храбрых

Дата: 26 декабря 1997 года.
Место: Сент-Мунго, отделение чаротравматологии.
Участники: Neville Longbottom, Elaine & Edmund de Vries и призраки прошлого.
События: После битвы в Косом Переулке Невилл попал в больницу. По воле случая - к доктору Лорин де Вриз, которая всю жизнь пыталась лечить его родителей. Стоит ли говорить, что она тут же сообщила о случившемся своим детям, которые приехали домой на каникулы в Лондон?

 Отправлено: 22.01.10 06:13. Заголовок: Ребра все еще постан..

Ребра все еще постанывали – тихо, звучно, потусторонне, будто упрекали своего хозяина: до чего безответственно ты к нам относишься, так же нельзя, мы же не вечные, пора бы понять. Хозяин не слушался. Тело – оно же сегодня есть, а завтра нет.
Это была первая мысль после того, как Невилл очнулся: лучше бы тела не было. Потому что, кажется, не осталось ни одного сустава, ни одного хряща, ни одной нервной клетки, которая бы не гудела от ноющей боли, да так громко, что даже отмахнуться от этой боли не получалось. Потом подключилась память. Да еще и не душевная – телесная. Смутное воспоминание о криках, ударах, стекле, раздирающем кожу, шипении кожи под струями огня. Сон. Определенно сон. Сейчас он откроет глаза и увидит старенькую люстру с абажуром, уголок картины с белым парусником и бледно-бежевый потолок – предметы интерьера в собственной комнате, которые он наблюдает уже больше семнадцати лет. Абажур, кстати, был очень странный, узорчатый, с какими-то петельками, деревянными вставками, рисунками, безумной расцветки – мандаринный, винный и бирюзовый цвета. Кажется, подарок какой-то дальней родственницы на свадьбу родителей. Не то четвероюродной тетки, не то свояченицы, не то шестиюродной сестры.
Странный, в общем, абажур.
Веки Невилла Лонгботтома дрогнули, но никакого абажура не было. Был выбеленный до ненатуральности потолок, с расплывшимся светло-желтым пятном посередине (плоская мысль: наверняка здесь когда-то была течь). Под потолком – небольшая палата, уставленная койками. Не кроватями, а именно койками, с железными штырями, прибитыми к полу. Почему-то именно эти штыри внезапно напугали, вырвали из сомнамбулического состояния.
Не сон, значит.
Он резко сел на постели, сдавленно охнув от прилива дополнительной боли к вискам и грудной клетке. Пытаясь игнорировать предостерегающий скрип в пояснице, опустил голые ступни на пол. Больничная роба пугала еще больше, чем штыри. Огляделся, щурясь от неожиданно яркого света, заливающего пространство вокруг. Люди на койках мирно спали, и среди них Невилл не нашел ни одного знакомого лица.
Что, черт возьми, происходит?
Он понятия не имел, сколько провалялся под серым больничным одеялом, и тем более не знал, с чего это, собственно, здесь оказался. Но за грудиной что-то ныло и щипало – что-то, не имеющее отношения к физической боли. Какое-то бессловесное напоминание о произошедшем. Шок и удивление не давали сосредоточиться: почему_почему_почему?
Больничный пол отчего-то всегда холодный. Казалось бы, ничего не стоит обогреть его магией. Элементарные заклятия, ничего принципиально сложного. Но по неизвестным причинам во всех государственных учреждениях каменные плиты всегда отдают обезличенной прохладой. Полы, стены, потолки. Может быть, слишком много горечи на квадратный сантиметр?
Сознание оставалось отключенным даже тогда, когда Невилл миновал дверной проем и вышел из палаты. Давящая тишина, ни одного отзвука шагов, голоса, лица. Обыкновенный, ничем не примечательный кусок коридора без каких-либо обозначений. Закрытые белые двери, белесые глазницы окон. Шлепая босиком по каменным монолитам, он прошел еще несколько метров, повернул за вильнувшим коридором налево, увидел вдалеке пост дежурного колдомедика и сразу же понял, где он.
Если вернуться и свернуть в другую сторону, можно уткнуться носом в палату Алисы и Фрэнка Лонгботтом.
Слабость зрела в мышцах, как яблоко, и сквозняк, метавшийся по ногам, странным образом ее удваивал. Чуть прихрамывая, он дошел до поста и посмотрел на пустое кресло. Затем на полупрозрачную дверь с небольшим оконцем. Он знал, что написано на табличке с другой стороны: «Чаротравматология. Наговор, несовместимый с жизнью, порча, неправильно наложенные чары и проч.»
Потом были шаги. Они приближались, становясь все громче и громче, и Невилл отстраненно подумал, что где-то уже слышал этот ровный стук. Звук цокающих каблуков на самом деле очень индивидуален. По нему вполне можно узнать человека. И женщину, идущую с лестничную площадки, Невилл определенно знал.
За дверью мелькнул неясный силуэт, и целитель в лимонном халате зашла в отделение. Невозможно не признать это до боли знакомое, очень доброе лицо с тонкими сеточками едва заметных морщин вокруг глаз. Такие бывают у людей, которые улыбаются. Не скалятся и не усмехаются, а именно улыбаются – каждой клеткой тела.
- Миссис де Вриз! Я… я очнулся и не понял, почему… что произошло? Куда все делись? Переулок… Где Гарри? Луна… - у него было три миллиона вопросов и ни одного ответа. В памяти почему-то всплывало только Рождество, утро, чашка чая, альбом со старыми колдографиями… И обрывочные, нечеткие ощущения – вот раздается звон стекла, и все тонет, вспахивается сгущающейся темнотой. Темнота становятся плотной, как каменная кладка, и сквозь нее даже не доносятся звуки.
Конечно, его тут же загнали обратно в палату, усадили на проклятое серое одеяло, торопливо бросили несколько канувших в лету фактов. Факты объяснили, как он здесь оказался, но обухом ударили по голове. Вопросов стало больше, но задавать их не было сил. Тупо таращась на то, как Лорин де Вриз обрабатывает мелкие ссадины на его руках едким зельем, и морщась от жжения, он внезапно почувствовал, как нытье за грудиной расползается по всему телу, травит и давит, выжигает все мысли и сводит все к двум именам.
Луна. Гермиона.
Гермиона. Луна.
И еще одно, полуистерическое, одним напором воздуха: чтоделатьчтоделатьчтоделать.
Миссис де Вриз куда-то делась, а мысль осталась, быстро заполняя пространство. Кажется, он вдыхал ее вместе с воздухом, потому что даже в легких клокотало это безумное чтоделать.
Потом дверь распахнулась.

 Отправлено: 22.01.10 09:05. Заголовок: Твердо я знал одно –..

Твердо я знал одно – выпущу руку Лэйни и произойдет нечто кошмарное. Руку я не выпустил, крепче сжал тонкие пальцы, в такие моменты мне простительна слабость; она, моя слабость – люди, друзья, семья, вон та глупая колдомедичка с лицом, похожим на паровой котел – того и гляди, взорвется – но в первую очередь, я сам. Я сам моя главнейшая слабость. Я не могу сжать кулаки, сжатый кулак – символ войны, символ Эдмунда де Вриза – лев, а, значит, протяни руку помощи и не придется добивать раненых. Что поделать, Гриффиндор – один за всех и все за справедливость.
В нашей семье, бесконечно повторенная, фамилия «Лонгботтом» стала чем-то вроде притчи, полуночной мантрой, которую отец, сидя в тишине рабочего кабинета, уверенный – он один, раз за разом нашептывал хрипло и сдавленно, тонкий узор чернильных дорожек – я видел, я помню – настойчиво дразнился: «Флинт». Вот такая странная история женщины с двумя именами, рассказанная на ночь, превратилась в сказку, немного печальную сказку о фее-крестной, почему-то забывшей, как нужно летать. Глупо смотрелась открытая форточка… Я никогда не разговаривал с «мисс Алисой Флинт» – оно и понятно – для меня фамилия Лонгботтом никогда не зазвучит хрипло и сдавленно, я не помню никаких «мисс», для меня «Лонгботтом» понятие сугубо мужское. А, пожалуй, что мужественное. Невилл. Нет, не античный герой, о нем не сложили баллад, но Гриффиндор – это диагноз, по счастью, у нас он общий.
Я крепко держал руку сестры, Лэйни шла рядом, мы свернули в коридор. В целом, ничего страшного. Друзья познаются в беде, я вздохнул, репетируя философское «привет!». Де Вризы в палате Лонгботтомов – традиция. Надеюсь, она умрет вместе с Фрэнком и Алисой. Жестоко? Я не расписывался в своей доброте. Я вообще не хочу расписываться, подобно старому профессору с очевидным талантом говорить банальности после всякого визита в Сент-Мунго выводить в своем дневнике: «по-моему, ей стало лучше. Да, определенно Алиса Лонгоботтом идет на поправку. Посмотрю, что будет на следующей неделе». Трагедия этой семьи – не моя трагедия, эта трагедия общечеловеческая. Имя ей война. Я не хочу плодить некрологи. Живых, так и не успевших пожить людей. Сегодня тоже война. То же идиотское пророчество. Ну и к черту. О Невилле в Сент-Мунго мы узнали от матери. Она испугалась, о реакции отца я буду молчать… Кажется, мое «привет» звучало вполне убедительно, до палаты несколько шагов.

Доступ в Сент-Мунго Рождеству закрыт. Санта-Клаус не прошел фэйс-контроль, оленей пустили на шницели. Завтра пациентам подадут жаркое. Эдмунд де Вриз терпеть не мог запах антисептиков, так пахла мать – антисептиками – возвращаясь домой, усталая и все-таки счастливая, под утро – четыре смены не предел; она улыбалась, иногда, правда, печально. В семействе де Вризов диагнозов много. Имя им – Справочник. На первой странице выведен главный – альтруизм души. Эд молча выругался. За упорное соответствие диагнозу почетных грамот не выдают; не выдают орденов и медалей. Могли бы давать выходной. А, впрочем, грех жаловаться: цена человеческой жизни – ничто, гнусно требовать плату за ее спасение. Спас – и хорошо. Утренняя смена в 7:30.
— К маме заходить не будем, — суровый менторский тон не мог скрыть дрожание голоса. При чем тут мать, Эд не понимал. Должно быть, привычка. Ее кабинет совсем рядом, пройти мимо тяжело.
Палата Невилла – удручающе бледная, будто давно и прочно изъеденная малокровием, оказалась… бледной и удручающей. Художник-декоратор заслужил по физике крепкое «уд». Белый расщепляется на весь спектр, помнил он - и не жалел побелки.
Первым вошел Эд, следом – Лэйни. Руку пришлось отпустить. Сейчас все внимание Невиллу.
— Привет, мистер Лонгботтом, — бодро произнес де Вриз. — Неплохо выглядишь.
Интересно, кто-нибудь пробовал подсчитать максимальный объем фальши? Какова предельная вместимость голосовых связок? Эдмунд поклялся узнать. Видимо, он только что побил мировой рекорд.
Голос звучал хрипло и сдавленно.

 Отправлено: 23.01.10 06:06. Заголовок: Годы проходили – и н..

Годы проходили – и ничего не менялось. Иногда Лорин ловила себя на странном ощущении, что как будто не было всех этих лет. Словно вчера доставили сюда этих двоих авроров, доведенных проклятием Круциатус до бессознательного состояния, а уже сегодня она обрабатывает боевые раны их сына. Будто и не случалось всех этих мирных лет между двумя страшными войнами волшебников. Но нет – странно, дети уже выросли. И их сын, и её собственные дети. И пришло уже их время сражаться за светлое будущее. Вот только почему-то не везёт одним и тем же. Самым отчаянным и добрым, самым храбрым и отважным – почему-то именно они оказываются в больничных палатах самыми первыми. С годами Лорин привыкла, но где-то в глубине души так и не научилась принимать. Как это неправильно, как несправедливо, когда дети вдруг начинают повторять путь родителей. Впрочем, сегодня доктор де Вриз стояла в тихом коридоре и смотрела на удаляющиеся силуэты юноши и девушки. Они держались за руки, не оборачивались, и, кажется, совсем ничего не боялись.
------------
Отец временами называет меня Алисой. Только он, настоявший когда-то на том, чтобы моё второе имя стало таким, мама – практически никогда. Когда он зовёт меня так, иногда я думаю, что папа разговаривает не со мной. Не мне рассказывает все эти истории, не мне объясняет законы мироздания и защитные заклинания. Конечно, он вспоминает совсем другую Алису – ту, что носит теперь фамилию Лонгботтом и является вечной пациенткой матери. Нашу с Эдмундом крёстную. Но потом он улыбается, торопливо целует меня в растрепанную макушку, и я окончательно убеждаюсь в том, что мне всё это в очередной раз показалось. Я не знала ту Алису, по которой он скучает, но пускай лучше зовёт меня этим именем, если от этого ему становится хоть чуточку легче.
Сент-Мунго. Мне кажется, что де Вризов здесь знают все, каждого из нас. Меня и Эдмунда тоже, что не удивительно, учитывая историю наших родителей. Я всегда уважала работу матери, но, тем не менее, мне до сих пор иногда не по себе здесь находиться. Слишком много боли. Слишком много смерти. Когда я так люблю жизнь.
А то, что произошло вчера, вообще заставило нас с братом пожалеть о том, что прогулке по Косому Переулку мы предпочли обед в кругу семьи. Иначе мы бы не остались в стороне, иначе мы бы помогли друзьям, да хоть что-нибудь мы могли сделать! Сами-Знете-Кто посреди бела дня разгуливает по улицам, наша драгоценная преподавательница срывает с себя маску Пожирателей Смерти и нападает на своих учеников, а департамент правопорядка появляется на месте сражения уже тогда, когда ничего нельзя больше сделать! Утренний номер Ежедневного Пророка меня страшно разозлил. Надо признаться, мне вместе с тем стало страшно. Гермиона Грейнджер – староста школы, умница и вечная спутница Гарри Поттера – пропала без вести. Луна Лавгуд – немного странная девочка, одна из тех, кто всегда верил в Отряд Дамблдора, единственная, кто знает нашу с братом тайну – оказалась в лапах этих мерзавцев вместе с Гермионой. О том, что сейчас может чувствовать Невилл, было страшно подумать. Впрочем, не так страшно, когда мои пальцы сжимает ладонь Эдмунда. Мне хочется даже улыбнуться – каждый раз я хватаюсь за его руку как за спасительную соломинку, словно она может уберечь меня от всех тревог, бед и несчастий мира. Но здесь нет абсолютно ничего удивительного. Вчера была война. Сегодня война. И завтра тоже будет война. Держаться бы – друг за друга, пока следующим пропавшим без вести не стал кто-то из нас.

Илэйн, конечно, согласилась не заходить к маме, потому что прекрасно знала, что мама и сама придёт. Она вошла в палату вслед за братом, лишившись тепла его ладони – тут же сунула руку в карман, пальцы нащупали бусины старых четок.
- Привет, Невилл. – Лэйни улыбнулась, тут же присела рядом с постелью. В такие моменты она, должно быть, очень походила на Лорин.
Быстрый взгляд на Эдмунда – чуть-чуть укоризненный, но одновременно одобряющий. Как это можно совместить в одном взгляде, Илэйн понятия не имела, но у неё получалось.
- Мама сказала, что уже через пару дней тебя отпустят. Не весёлым получилось Рождество. Видел, что пишут в Пророке? Гарри Поттер объявлен Нежелательным лицом №1 – теперь его ищут. Вот мерзавцы, да? Но сейчас тебе нужно поправляться. Об остальном подумаешь потом.
Лэйни вдруг поняла, что начала болтать слишком быстро, слишком много и слишком не по делу, поэтому сразу же притихла. Так непривычно было приходить сюда не вместе с отцом к Алисе Лонгботтом, а вместе с братом – к её сыну. Было в этом что-то пугающее. И руки у него – все в ожогах и ссадинах, дотронуться страшно.

 Отправлено: 24.01.10 00:04. Заголовок: У него было больное ..

У него было больное сердце. Он скрывал это ото всех. И от меня тоже. Он стыдился этого так же, как взрослеющие мальчики стыдятся ломающегося голоса или прыщей на лице. ©

Сначала он даже не понял, что странного в физических ощущениях. Боль перестала быть новостью, но было что-то еще, непривычное. Повел плечами и вдруг понял: ну конечно, все дело в том, что он в кои-то веки в пижаме по размеру. Последние месяцы в Хогвартсе приучили тому, что верхняя часть комплекта чуть давит на плечи и никак не дает расправить спину, а пижамные брюки всегда коротковаты и едва достают до щиколоток. Как-то раз он даже шутливо пожаловался на это Луне, и она вдруг задумалась, приобретя характерно отстраненно-мечтательное выражение, а потом тихо сказала: «Просто за последнее время ты очень вырос».
Странное дело, но больничная пижама оказалась в самый раз. Попросить, что ли, мерки?
Безнадежный порыв искореженного сознания думать о чем угодно, кроме событий вчерашнего дня. Но даже здесь выплывает потусторонний голос лунной девочки: вырос… вырос… вырос…
Де Вризы. Живые, здоровые, вполне бодрствующие, и слава Мерлину. Хоть кого-то не задело.
В физическом смысле, разумеется.
- Неплохо выгляжу? – переспросил Невилл, чуть дернувшись – кости, расположенные в хаотичном порядке, снова дали о себе знать. – Боюсь, обман зрения, - потом спохватился и добавил с тревогой: - А кто-нибудь еще пострадал?
Лэйн присаживается рядом, и тепло от нее вспышкой проносится вокруг – не обжигает, а греет, и в этом мисс де Вриз страшно походит на мать. Даже говорит так же, с тем же выражением и скоростью – торопливо, чуть-чуть проглатывая окончания, будто надеясь, что так будет легче, и даже смысл слов доходит не сразу.
А когда доходит, Невилл привстает на кровати, нелепо приоткрыв рот. Пара дней? Его отпустят только через пару дней? Два дня – это же сорок восемь невыносимо долгих часов, полных, как ложка с горкой, почти абсолютным неведением. Две тысячи восемьсот минут, в которых факты не соотносятся с реальностью, не складываются в одну картинку, как паззл. Не факты, а несоединенные трубы. Нарушенная система магического водоснабжения большой оранжереи – забавно, но самые точные сравнения выстраиваются только в области травологии.
- Нежелательное лицо номер один? – это еще что за чушь? – А у вас номера «Пророка» нет? – ну пожалуйста, хоть немного очистительных перегородок, хоть один водонасос, пожалуйста. – Что с Луной и Гермионой? Я так ничего и не понял… А где все?
Несправедливо накидываться на тех, кто пришел тебя повидать, утешить или помочь, но Невиллу Лонгботтому меньше всего нужна жалость и сочувствие, и больше всего – действия, прямое доказательство тому, что все не напрасно, что есть возможность если не повернуть что-то вспять, то исправить, изменить закономерный ход событий. Закономерный ли?
Не напрасно, подумал он снова. И вдруг вспомнил. Чаша! Куда делась чаша Хаффлпафф? Если Гарри сказал, что она нужна ему, значит, не для праздного любопытства – Поттер уж точно не из тех, кто разбрасывается словами.
Мысли хаотично, загнанно бились, перебегая от виска к виску, и голова заболела с удвоенной силой. Но про чашу он не спросил. Что-то его сдержало. Гарри толком о ней ничего не сказал, и если он считает, что неразглашение информации – лучшее из всех зол, то это его решение, и ничто не дает права идти ему наперекор.
- В любом случае, я не могу так долго тут оставаться, - мысль оформилась во что-то связное, и Невилл пошарил взглядом по палате. Никаких следов его одежды. Может, сгорела? Недаром ведь все руки в ожогах. Да и черт с ними, с руками, надо хоть что-нибудь сделать. В первую очередь –каким-нибудь образом выбраться отсюда, связаться с кем-нибудь. Найти Гарри, наконец. – Вы не видели мою мантию?
Невиллу Лонгботтому не пять и не восемь. Но он, как ребенок, все еще верит в то, что один человек остановит революцию, встав перед колоннадой танков.

 Отправлено: 24.01.10 09:46. Заголовок: — Обман зрения? Нет,..

— Обман зрения? Нет, Невилл, всего лишь точка. И вот что я вижу: руки-ноги целы? Значит, ты красавчик. Все остальное – мелочи.
Я бы мог продолжить. «Невилл, - мог сказать я. – С этими шрамами ты чертовски прекрасен. Найдись у меня грудь второго размера и колготки в сеточку, выскочил бы замуж, не раздумывая. Поверь мне, Невилл, я знаю толк в красоте. Дети Поттера и Малфоя, конечно, при условии, что Поттер и Малфой когда-нибудь заведут общих детей, не были бы так невыносимо прекрасны, как ты. Клянусь честью! Де Вризы никогда не лгут!». Вот именно, де Вризы никогда не лгут, поэтому я молчал. Совершенно по-идиотски нахмурился, руки в карманах шарили в поисках четок, очень похожих на те, с которыми – сколько ее помню, а помню семнадцатый год – никогда не расставалась моя сестра. Слово «никогда» вообще стало нашим семейным девизом: «никогда!» - произношу я и вся семье удовлетворенно кивает, мол «умница, сынок, бережешь традиции рода». Потом я вспомнил – ненавижу четки, слово «никогда» и ложь. Невилл выглядел паршиво. Даже енот, обыкновенный такой енот, взасос целуя блестящий бампер маггловского форда на скорости пятьсот миль в час выглядит гораздо, гораздо симпатичнее. И уж точно намного счастливее. Нет, господа, хватит врать. Шрамы не украшают мужчину. Мужчину украшает женщина, ласковая, добрая, родная с мягкими ладошками и улыбчивым лицом. Я видел Невилла красивым. Рядом с ней. У этой девочки глаза серебристо-серые, глядя в них, мне всегда хотелось воскликнуть – «о, боже! они седые»; глаза цвета прошлого – сколько жизней ты прожила, Луна Лавгуд? сколько веков уместились в твои шестнадцать лет? – я не говорил ничего, потому что, глядя в серебристые глаза цвета прошлого, очень хотелось думать о будущем и чувствовать себя удивительно молодым. Ну да, я сентиментален – верю, не может быть злым и жестоким мир, где странные девочки по имени Луна делают счастливыми странных мальчиков по фамилии Лонгботтом. Можете, смеяться – в нарглов я тоже верю, этому я научился у нее; уж лучше мы все будем верить в нарглов, чем в победу Волдеморта.
Я молчал. Новости были плохими.
Когда мне было семь и я вырос настолько, что больше не мог свободно ходить под стол, я продолжал думать – вот вырасту, думал я, стану героем, буду спасть, слабых, обиженных и обязательно принцесс. Женюсь на самой красивой, у нас появятся дети, мы все будем жить долго и счастливо, Лэйни я пожалую титул графини, мама станет Королевой (корона ей очень к лицу), а папа… а папе мы тоже что-нибудь подарим. Например, свитер под Рождество. В детстве я был ужасным романтиком. Должно быть, вы не очень удивитесь, скажи я, что розовый пони был исключительно моей голубой мечтой. Затем я подрос еще немного, поступил в Хогвартс и впервые увидел настоящее зло, открылась Тайная Комната, Гарри Поттер, старше меня на какой-то год, сразился с чудовищем и победил, я был потрясен, потому что сам я в тот момент с огромной радостью променял бы Орден Мерлина Первой Степени на чистый комплект белья. Нет, я не трус. Скорее человек иного сорта – «не королевская лилия», а какая-нибудь «роза ветров» - я умею приспосабливаться и лишний раз не высовываюсь. Гарри Поттер, Невилл Лонгботтом, Гермиона Грейнджер, Луна Лавгуд – они другие, их имена должны прочно войти историю, не сходить с первых страниц. Теперь понятно, почему я не выношу «Пророк»? Я боюсь увидеть эти четыре имени, эти четыре и многие другие имена на первой полосе под заголовком «Убит». Да-да, я по-прежнему сентиментален; а, впрочем, это неважно.

Эд перевел взгляд на сестру. Сейчас Лэйни де Вриз необыкновенно походила на свою мать – та же поза и волосы отливают золотом, сочувствующая и строгая одновременно. Странный талант жалеть, не унижая. И все-таки приносить дурные вести – святое право мужчин. Эдмунд скрестил руки на груди, очень важно найти верную позу – никакой жестикуляции, скорбных улыбок, тем более никого «все будет хорошо». Минуту назад де Вриз испытывал страх, страх неизвестности – то, о чем он собирался сказать, было известно всем.
— Луна и Гермиона исчезли. Дело рук Угадай-с-Трех-Раз-Кого. Рождество в этом году вышло крайне событийным. А «Пророк» я не читаю. Не хочу отупеть, как его издатели, — Эд говорил спокойно, словно читал рецепт приготовления кекса. — Что до твоей мантии, мы ее не видели. Но если хочешь – могу одолжить свою, вместе со штанами и ботинками. Тогда ты сможешь немедленно рвануться в логово Пожирателей. Ведь ты прав, спасать троих куда интереснее, чем двоих. Невилл, не заставляй меня говорить банальности, — о, произносить эту фразу Эд учился годами. Отныне она звучала так, что, пожалуй, вгоняла в стыд горных троллей. — Один недолеченный гриффиндорец, при всем моем к тебе уважении, Невилл, рискует стать одним мертвым гриффиндорцем, если немедленно не прекратит нести чушь. Тебе нужно выздоравливать. Вот выздоровеешь, тогда продумаем План.
Де Вриз не очень-то соображал, о каком Плане шла речь, но догадывался – План будет. Они же гриффиндорцы, у гриффиндорцев обязательно найдется План, хотя бы такой: «К дементору ваши Планы!».
— Лэйни, — Эд снова взглянул на сестру, в таких ситуациях он не мог обойтись без ее поддержки, а еще подозревал – в отличие от него, сестра «Пророк» все-таки читает. — Объясни ему. Объясни мистеру Лонгботтому, что самоубийство – очень эгоистичный поступок, особенно когда твоим друзьям требуется помощь. Особенно, когда твоим друзьям требуешься ты сам. Желательно, без номерной бирки на большом пальце ноги.
Эдмунд де Вриз умел говорить банальности, зато Лэйни де Вриз умела убеждать. «Какое счастье, - напоследок подумал Эд. – Что нас вчера не было в Косом переулке». Ведь отними у него сестру, он бы выскочил из Мунго даже без штанов, что уж говорить о мантии.
Чувства Лонгботтома были вполне объяснимы, банальности произносились с трудом. Выходит, вся надежда на сестру. И черт возьми! – только бы не последняя, только бы не последней оказалась эта надежда.

 Отправлено: 28.01.10 09:19. Заголовок: внезапно - ассоциати..

внезапно - ассоциативное о.О
нормальная версия у неё - французская, но это ж де Вриз XD

Вообще-то просто смотреть на Невилла было чуточку больно. Нет, я даже лукавлю – не чуточку. Очень больно было смотреть на Невилла – потерянного и встревоженного мальчика. Мальчика ли? Молодого мужчину, семнадцать лет для волшебника – возраст совершеннолетия. И не потому что давно уже вырос физически и начал бриться по утрам, а потому что война сделала из этих детей взрослых за считанные месяцы. Некоторые с годами так не взрослеют, как многие повзрослели за последние месяцы кошмара. Лонгботтом с его вечной немного детской неуклюжестью должен был повзрослеть позже всех, а вот ведь как вышло – наоборот совсем. Я смотрела на него, и мне было больно видеть его глазами такими – больными. Луна Лавгуд сказала бы – отчаянными.
А потом, конечно, Эдмунд заговорил. Он был прав в каждом своём слове, мой брат часто умеет точно формулировать и выражать мысли, он делает это гораздо лучше меня, поэтому, ещё какое-то время я молчала. Просто смотрела в отчаянные глаза Невилла. Как ему сказать? Как сейчас с ним разговаривать, если все слова о том, что всё хорошо, будут ложью? Врать я не умела никогда, не умею и по-прежнему. А когда он привстал с больничной кровати в поисках одежды, я тут же молча, очень мягко, но настойчиво, усадила его обратно. Я слишком его понимала.
Во мне не было ничего особенного или героического, как, например, в Невилле, или его матери с отцом, которые лежат сейчас в палате неподалёку. Доктор де Вриз наверняка пошла к ним на обход. И сколько бы отец не звал меня Алисой, я вряд ли когда-нибудь смогу встать в один ряд с героями войны, с такими как Лонгботтомы. Да, во мне нет ничего особенного, но если бы у меня отняли брата – я пошла бы куда угодно. В больничной пижаме, школьной мантии или воинских доспехах – какая разница? Я просто пошла бы, и точно так же, как Невилл попыталась сделать хоть что-нибудь, лишь бы не сидеть, сложа руки. Только вот сейчас разум подсказывал мне, что с эмоциями надо справляться. Эмоциями тут не поможешь, сделаешь только хуже.

Щёлкнули бусины четок, Илэйн выдохнула, поймав взгляд Эдмунда. По всей видимости, он надеялся на то, что сестра сможет переубедить Невилла, прямо сейчас срываться с места и сбегать из Сент-Мунго, благо, что насильно здесь вроде бы никого не держали.
- Пророк читаю я, но у меня нет его с собой, извини. Пострадал ли кто-нибудь ещё? Мне кажется, в какой-то степени пострадали все, кто там был. Но можешь успокоиться – никто не умер. Большинство ребят уже в Хогвартсе. И мы с тобой туда поедем к началу семестра. Кроме пропавших девочек не поехали туда только Гарри и Рон Уизли, потому что, никто не знает, где они. Только их никто не похищал – добровольно исчезли. Теперь их ищет Департамент Правопорядка, как каких-то государственных преступников.
Лэйни раздраженно фыркнула, перебирая пальцами крупные бусины. Кто бы мог подумать, что говорить об этом будет так тяжело.
- Сам-Знаешь-Кто устроил в Косом Переулке адский пожар – об этом говорят все, кто там был. Половина улицы просто сгорела. Часть банка Гринготтс и всё, что по левую сторону, вплоть до лавки Олливандера. Впрочем, та всё равно уже полгода пустует. И маггловские кварталы тоже горели. В общем, всё это повесили на Гарри.
Девушка снова вздохнула, подвинулась чуть ближе к Невиллу и взяла его за руку. Легонько сжала – на ладонях ожогов всё-таки не было.
- Но мы... Я и Эд, не верим, конечно. А в школу он не вернулся наверняка потому, что у него нашлись дела поважнее. Да и как они могли бросить Гермиону с Луной в беде? Только это вовсе не значит, что тебе прямо сейчас тоже нужно бросаться неизвестно куда. Гарри с самого начала знал, что делает, а ты не знаешь. Невилл, в самом деле, не упрямься, очень тебя прошу.
Снова взгляд на брата. Лэйни смотрела на него с лёгким беспокойством, которое уже граничило с некоторым отчаянием.
- Я понимаю твои чувства, но в самом-то деле – ты же понимаешь, что Эдмунд прав. Ты же не эгоист, дружок. Подумай о тех, кому ты действительно можешь сейчас помочь. Подумай, например, о бабушке своей – она вчера тут весь вечер просидела и половину ночи – так мама сказала. Миссис Лонгботтом, конечно, женщина героическая, но не надо лишать её внука, у неё и так больше никого нет. Подумай о Джинни, которая наверняка с ума сейчас сходит, оставшись одна. Выздоравливай сначала. А всё остальное будет потом. Ты очень, очень нужен нам здесь. Пожалуйста, останься.

 Отправлено: 10.02.10 00:07. Заголовок: я иду к магазину най..

я иду к магазину найти себе что-то к обеду
среди щебня, стекла, и камней, и раздавленных тел
мне так стыдно, как будто я что-то неправильно сделал
мам, скажи, я кого-нибудь предал, когда уцелел? ©

Он еще ничего не знает – не знает о предстоящих месяцах, за которые слово «больно» успеет стать чем-то вроде междометия или предлога, скрепляющего фонетические такты в общие фразы. Не знает, что в следующий раз окажется в больнице Святого Мунго только летом, что будет пытаться отправить матери в палату тетрадку с вклеенными фантиками от «Драже Берти Боттс». Не знает, что будет складывать в школьную сумку обезболивающие и кроветворные зелья так же обыденно, как иные сбрасывают во внутренний карман баночки с чернилами. Все станет реальным, выпуклым, как стекло на лупе, и некуда будет прятаться, и даже само желание прятаться исчезнет – за ненадобностью, из чувства протеста.
А сейчас… нет, все неправда. Ущипни себя за тыльную сторону ладони, и ты проснешься, Невилл, увидишь полог кровати в гриффиндорской спальне, полыхающие цвета, пятку Симуса, высунутую из-под одеяла.
Но секунды идут, а ты не просыпаешься. Почему тебе не дали зелье сна без снов?
- Что?..
Тебе придется с этим жить, звенит в голове жутковатый тонкий голосок, и почему-то детский – это пугает больше всего. Луна и Гермиона бесследно пропали (так ли бесследно?), Гарри и Рон не будут искать купе в Хогвартс-Экспрессе, ты остался наедине с Джинни и со своей паникой. Джинни младше, и ей тяжелее – потому что у нее есть взгляд из-под ресниц и больше нет того, кому он адресован. А паника быстро кончится, ты храбрый и знаешь, что у тебя получиться быть сильным – и с этой силой тоже придется жить. Все по-другому, понимаешь? – продолжает жужжать издевательский голос, и хочется настойчиво послать его к черту или еще куда-нибудь – чтобы помолчал, дал подумать. Ты проспал что-то важное, Лонгботтом, проспал момент, когда взрослость и необходимость принятия важных решений ударили кувалдой по затылку.
Голос, что мечется за лобной костью, детский и далекий – он звучит из сожженного Косого Переулка (часть банка Гринготтс и всё, что по левую сторону, вплоть до лавки Олливандера, - поясняет Лэйни, хватая тебя за руку). Ребенок остался там, в дыму и пепле, похоронил себя или забальзамировал, а может, залез в инкубатор. Но его нет – а есть только ощущение, что ты только-только вылупился из яйца. Даже кожу холодит так же – будто бы не ожоги, а просто отсутствие привычной теплой обволакивающей субстанции.
Пора принимать решения, верно? – спрашиваешь ты у ребенка, и тот вторит: да, именно так.
Первое решение – бездействие.
- Нужен, - тупо повторяешь ты, рассеянно перебегая взглядом с Лэйни на Эда. Странное какое-то слово, что-то в нем не так. У тебя будет время покатать его на языке – может быть, не сейчас, а лет через пять, или десять, или двадцать. – А с бабушкой все нормально? – конечно, с ней все нормально, это же Августа, мать Фрэнка Лонгботтома. Такую ничем не сломишь, переживет все жизненные коллизии и еще сильнее станет.
- Надо сходить к родителям, - внезапная ассоциация с Августой логически приводит к единственно здравой мысли. – Составите компанию?
Может, пора оправдывать ее ожидания? Что ж ты так расклеился, Лонгботтом? Болит спина – терпи, слушай мудрые советы друзей, лечи ожоги и ссадины, восполняй место на коже для новых ран, у тебя их впереди – бесчисленное множество. Давай, выздоравливай, де Вризы правы, и не лишним будет послушать тех, у кого есть хоть кроха здравого смысла. А Гарри и Рон вернутся, Луну с Гермионой найдут – может быть, даже не ты сам, но не сейчас. Сейчас ты – как там? – да, точно, нужен.
Может быть, первый раз за всю свою жизнь.

 Отправлено: 11.02.10 18:16. Заголовок: ... Мне было стыдно..

...

Мне было стыдно. Ужасный стыдливый стыд превратил меня в прямоходящее подобие свеклы. Совершенно серьезно я подумывал о возможности умереть. Упаду на пол, раз за разом повторял я, картинно раскинув руки, буду лежать абсолютно мертвым, по-мертвецки открою рот, вокруг меня соберется толпа: какие-то люди в черных шляпах поддерживают мать за руки, отец, всхлипывая, шмыгает носом, сквозь свою мертвецкую мертвость я слышу его надтреснутый голос: «Ничего страшного, Лорин, у нас осталась Лэйни, - говорит отец. - Все равно Лэйни мы любим больше. Не расстраивайся, Лорин. Хочешь, сходим в парк? Слышал, там отличная погода. Завтра ярмарка. Пойдем на ярмарку? Я куплю тебе шоколадку, Лэйни подарим целый мешок сахарной ваты. Видишь, все здорово! И вообще, Лорин, я давно собирался тебе сказать – Эд нам не родной. Я нашел его в капусте». Кошмарный приговор, я готов бы принять его до конца, только бы избежать второго, куда более страшного приговора – «я разочаровался в тебе, сынок». Зажатый велюровой мягкостью кресла я мечтал провалиться на тот свет, притащить Лэйни все куклы мира, лишь бы отец позволил искупить вину за одну-единственную, испорченную. Честное слово, я не хотел ломать ее чертову куклу. Ну кто мог знать, что у этих кукол такой непрочный хребет? Никто! По крайней мере, я не знал. Бесконечно несчастный, я продолжал слушать отца, чей тихий, спокойный голос, казалось, сверлил меня насквозь.
— Я не буду тебя ни в чем обвинять, Эдмунд, — Господи, спасибо, что он не назвал меня полным именем! — Каждый человек имеет право на ошибку, каждый человек имеет право на чувство вины и на ее искупление. Поэтому я искренне надеюсь, что этот неприятный опыт станет для тебя уроком.
— Мффф, — пристыжено отвечал я.
— Просто я хочу, чтобы ты запомнил один мой совет, Эдмунд. Ломая сегодня чужую куклу, завтра ты можешь сломать чью-то судьбу. А тогда уже не будет никакого искупления. Конечно, ты еще мал и едва ли поймешь меня, но у тебя хорошая память, сынок, воспользуйся ею. Думай сегодня и завтра тебе не придется искупать ошибки. Ведь некоторые ошибки, поверь мне, невозможно искупить.
Я поверил. Отец оказался неправ – и все понял. Понял, насколько ужасно чувство вины и до чего противно осознание собственной «виноватости». В тот день отец не сказал мне больше ничего, часа через два после разговора мы – я, отец, мать и Лэйни – впервые все вместе пошли в Сент-Мунго. Я встретился с тетей Алисой и долго не мог понять, почему отец смотрит на миссис Лонгботтом точно так, как я, сгорая от стыда, смотрел на отца, а потом на Лэйни. Тогда я не понимал. Теперь понимаю. Это называется «искупление», вина, которую невозможно искупить. Паршивое чувство, очень болезненное. Никому не советую пережить. Ни себе, ни врагу, ни тем паче другу. Взгляд Невилла тоже был каким-то странным. Он отказывался спорить с нами. Удивительно, но меня это злило. Зачем молчать, когда тебе выпал такой отличный шанс поспорить, поругаться с кем-то – хотя бы в шутку. Мы же друзья и смеяться будем в унисон. Все вместе, никто не останется последним. Я не понимал. «Ты герой, Невилл, в больничной пижаме, ты остаешься героем, Невилл. Считай, ты недавно обзавелся фанатом – это я!». Примерно таковы были мои тогдашние мысли. Это через несколько дней, нескоро я пойму, сколь отвратен солено-кислый привкус героизма и каково на поверку подлинное чувство вины – горькое.
Тогда, рядом с кроватью Невилла я был храбр, мужественен, отважен, говорил красочные банальности у ложа современного [впишите имя своего кумира, не ошибетесь]… словом, всячески содействовал грядущим подвигам. Что? Мне тоже хотелось славы. И тут Невилл вспомнил о родителях. Вспомнил о Фрэнке и Алисе Лонгботтом – я понял… Невилл, конечно, может и не догадываться, но я прекрасно его понимаю. Хотя бы в том, что касается родителей. Понимаю, каково это быть сыном или дочерью человека, который для многих давно перестал быть... человеком. Все-таки сын безрукого калеки – далеко не сын дипломата, или известного в широких кругах специалиста по темной магии. Вероятно, еще и по этой причине я так часто вспоминаю родителей – хочу убедиться действительно ли я чувствую именно то, о чем привык говорить вслух. Не вру ли? А Лэйни другая. Она любит искренне. Редчайший дар. Если верить отцу (для обратного не вижу причин), «мисс Алиса Флинт» им обладала.

— Ну, разумеется, мы с тобой сходим, — весело отвечал де Вриз, украдкой поглядывая на сестру. — Только вот что, Невилл, держи руки за спиной. Свежие ссадины, ожоги… Понимаешь, твоя мама… она может расстроиться.
Де Вриз не шутил. Привычный находить поддержку у тех, кого другие считали посмешищем, Эдмунд говорил серьезно. Умение складывать слова, символы, глупые точечки и знаки препинания в осмысленные фразы никогда не были для него показателем интеллекта, умение в нужный час прийти в нужное место – гораздо ценнее. Это и называется «быть человеком» - помогать. И искать поддержки у других.
— Кстати, Лэйни, какой сегодня день? Не хотелось бы встретить в коридоре отца. Ах да, Невилл, представляешь: в прошлый свой визит в Сент-Мунго твоя бабушка исколола моего отца зонтиком. Причины я не знаю, но папа сказал, цитирую «это у нее от гиперактивности».
Эд улыбнулся.
— Все будет хорошо, Невилл. С Луной, Герминой, со всеми нами. Идем?
Эдмунд потянулся к дверному замку. Сейчас белый больничный свет заполнит палату, три тени выйдут в коридор. Вместе с людьми. Палата опустеет. Обязательно опустеет. Впрочем, пустая палата – еще не повод для радости, счастье – это отсутствие внутренней пустоты. И – черт бы вас подрал – уж лучше заполнить внутреннюю пустоту чувством вины, чем равнодушием.
— Кого ждем? Невилл, быть может, тебе помочь?